Григорий Беневич (benev) wrote,
Григорий Беневич
benev

Памяти А. Г. Чернякова

из одного интервью двухгодичной давности можно, хоть и смутно, представить масштабы его личности как философа, ученого и педагога:

 

            -Ну, у меня-то точно «особый путь», хотя я отнюдь не уверен, что его стоит повторять. Так получилось, что я заканчивал Математико-механический факультет  Университета, занимался математикой, защитил диссертацию, но параллельно у меня была страсть к лингвистике, я изучал языки. В итоге несколько языков удалось сносно выучить (на самом деле он знал прекрасно латынь. греческий и отчасти санскрит, а также основные европейские языки - Г.Б.). Занятия лингвистикой породили интерес к гуманитарным наукам вообще (хотя стоит заметить, что философия – никакая не «гуманитарная наука»). Я учился в Англии, потом в Германии,  в Амстердаме защитил докторскую диссертацию по философии, потом, защитил докторскую диссертацию и в Москве.  Но после всех этих приключений я до сих пор все пытаюсь найти какие-то новые, более правильные способы учиться и учить философии. Ещё Хайдеггер увидел, что в определенном смысле философия завершена. Возможно, если мы все еще хотим говорить о философии как самостоятельной «дисциплине», придется признать, как это уже не раз предлагали, что ее единственный и собственный предмет – это история философии. И тогда вопрос в том, что означает творчески жить в философии в этой новой ситуации – когда  диахрония превратилась в синхронию, т.е. история – в некоторую систему мест, и эти места между собой на равных правах разговаривают. Очень важно на этом равноправии настаивать, потому что многие считают, что есть эдакая философская архаика, и что это – не живое, в лучшем случае – своего рода музей, в котором хранятся разные диковины интересные только своей древностью. Ну, как в Музее естественной истории в Вене выставлены экскременты динозавра. А на самом деле возможен живой разговор между очень ранним и совсем поздним, причем, собеседники не уступают друг другу. По крайней мере, этому мы учим студентов.

-То есть заново сделать переборку философии?

- Ну, не знаю, в человеческих ли это силах… Задача, скорее, в том, чтобы научиться отправляться в свободную историко-философскую навигацию и действительно находится там, куда ты заплыл, быть «мыслителем» того времени. Но и исследователем новых морей. В античной философии, я  думаю, есть несколько таинственных, только намеченных, но исчезнувших с философской карты путей. Так случилось, что одни тексты сгорели, исчезли, утрачены, а  другие - нет. Это, казалось бы, случайное обстоятельство, относящееся не к истории духа, а к истории мира, оказывается очень значительным и определяет нашу современную культуру, современную мысль. Я очень люблю филологов, которые идут по следам пропавших текстов, по крупицам собирают фрагменты, пытаются выстроить какую-то картину целого.  У нас сейчас в расхожем представлении античная философия - это Сократ, Платон, Аристотель. А ведь были досократики … Демокрит, от которого осталось в истории несколько фрагментов, по свидетельствам, написал не меньше, чем Платон. Были эпикурейцы и стоики, о которых мы, по большому счету, очень мало знаем. Сейчас наблюдается усталость от философского мейнстрима,  философы и филологи занимаются эллинистическими школами, это модно в последние годы в Оксфорде и Кембридже. Фуко, Делёз заново перечитывают стоиков. Всем интересно находить новые живые места.

-То есть прорыв в философии возможен?

- Не знаю, в философии ли… Лучше сказать – в мысли. Философия, как она привыкла себя понимать, на мой взгляд, исчерпала себя, отчасти растеклась в «рукава» научных дисциплин, отчасти превратилась в эссеистику… Словом, она покорно заняла место «на полях» наук и искусств. Но я предполагаю, что дисциплинарное деление в университетах препятствует интереснейшему прорыву, который сейчас назрел. На «Днях науки» в Петербурге, организованных фондом Зиминых в апреле 2007 г., обсуждалось понятие «реальность»,  его обсуждали физики, математики, философы. У физиков интереснейший материал есть, но они не всегда могут его интерпретировать, укладывают в границы зачастую достаточно примитивной онтологии. И не хотят иначе. Великий физик Фейман как-то  сказал: «философы путаются у нас под ногами» - и это достаточно распространённая точка зрения. Некоторые так называемые «философы науки» действительно так себя и ведут. Но ни физики, ни философы не должны друг у друга путаться под ногами, они должны научиться понимать друг друга. Физики остро нуждаются в философии. На мой взгляд, «прорыв», о котором мы говорим, станет возможен тогда, когда появятся выпускающие кафедры философии на физических или математических факультетах университетов. Если бы это случилось, наша культура и наука сильно бы изменились.

++++

-Но есть ещё и второй аспект существования философии в нашем обществе. Это резкое  падение культурного уровня в нашей стране, оглупление масс, тупое ТВ, полное исчезновение с экранов интеллектуальных передач, горы жёлтого чтива, под которыми погребены крупицы настоящей литературы.

- Об этом кто только ни писал  – и Бодрияр, и Бадью, – об универсальной машине капитала, которая все превращает в товар и, с одной стороны, подставляет вместо подлинного симулякры, а с другой стороны, всё нивелирует.

- Тонкие институции отбрасываются на обочину и за борт, и задача философии - противостоять этим процессам…

-Философии трудно этому противостоять, потому что и внутри философского процесса происходит то же самое. И это не только российская проблема, это глобальные процессы, то, что «левые» французы называют глобальной властью капитала. Что сейчас происходит? Я работал в разных странах и институтах. Повсюду  философию, как я ее понимаю и какой я ее люблю, философию, где проходит тонкая филигранная работа, трудно продавать. Там, как и у нас, все затмевает всякое «интересненькое»: философия костюма, философия еды. У нас вот на «Днях петербургской  философии» все с удовольствием проводят время на круглом столе по философии пива. Можно сказать, конечно, что это такой вот раблезианский жест. Почему бы нет, если рядом и по преимуществу разрабатывается серьезное и подлинное? Но так ли обстоят дела?

-Ну, это для обывателей желание прижаться к философии и потребить её в лёгком и ароматном фастфудовском виде…

-Хорошо, что хотя бы в профанированном виде потребители культурного фастфуда, как вы говорите, и философию потребляют. Всё-таки человеческая  природа не так легко погубляема, и даже эти смешные остатки античной «заботы о себе», о душе т.е., – не только в виде фитнесса и парикмахерской – необходимо всячески  поощрять. У нас в институте немного студентов, и к нам приходят иногда удивительные люди - обеспеченные домохозяйки, которые ищут смысл жизни. Охранник пришёл учиться философии и богословию, говорит, что вот он сидит со своей пушкой, и хочет чего-то понять. И это заслуживает всяческого уважения! Правда, когда наш охранник узнал что для того, чтобы это «чего-то» понять, ему нужно выучить древнегреческий, он как-то сник. Разумеется, тогда наши установки были чересчур жесткими. Сейчас мы хотим реформировать систему преподавания в ВРФШ. Для серьезно мотивированных давать одно образование, остальным рассказать, что есть что-то высокое, доступным языком. Глядишь, и они перейдут в разряд мотивированных, а нет - и не надо, все равно их жизнь изменится. Но серьезное академическое ядро учебного процесса надо сохранить, иначе всё превратится в профанацию. Философия, которая в нашем нынешнем мире стремится себя подороже продать (а нам в нашем отечестве постоянно твердят: кто не может себя продать, тот ни на что не годен) рискует окончательно себя потерять. Если преподавать исключительно для домохозяек и охранников, потрафляя их интересам, то и сам станешь розничным торговцем, и это будет профанация профанации, симулякр третьего порядка.

            -Наверное, вашему вузу трудно выживать в условиях усиливающейся капитализации и монополизации?     

-От государства не получаем ни копейки. У нас много научных проектов, на которые мы получаем гранты.

-А от нефтяной трубы государство не хочет дать денег на развитие отечественной философии? В конце концов труба иссякнет, виллы развалятся, о футбольных победах наши дети уже забудут, а  имена выдающихся философов остаются в веках и создают истинные неувядаемые бренды нации.

- Иногда складывается впечатление, что  небольшие частные вузы раздражают машину государства, особенно вузы философские, что государству опять понадобилось некое контролируемое единство…

-Если так дальше пойдёт, то философский факультет  превратится в то, чем он был в советские годы, когда из его недр не выходили философы, не выходили хедлайнеры новых идей, а выходили некие  невзрачные подпевалы власти. Кстати, каков сейчас в мире интерес к русской философии?

            - Начнём со старой философии, начнём с того, что лучшие философы отплыли из страны на корабле в 1922 году. Сейчас, во время философских праздников в нашем городе по Неве кораблик плавает и шутихи в воздух запускают. Философский  корабль якобы вернулся. Но путь возвращения, на мой взгляд, не так короток. Возвращение не может быть объявлено, оно – результат долгого взращивания подлинной философской компетентности. В мире сейчас присутствует некоторый интерес к русской «религиозной философии» – Соловьёву, Булгакову, Бердяеву, Флоренскому… В феноменологических кругах интересуются Густавом Шпетом, одним из самых интересных, по моему мнению, русских философов, не уплывшем на корабле и расстрелянным, интересуются Алексеем Фёдоровичем Лосевым... Но все это – достаточно маргинально. Интерес к русской  философии за границей можно сравнить с интересом в  России к шотландской музыке.

-А это неплохой интерес! Сейчас всё больше молодёжи играет на волынках.

            -Там есть русофилы, их не много, у них нет денег на исследования, но маленький ручеёк интереса есть. Сказать, что мир открыл русскую философию - нет, нельзя. Это мы открыли для себя  свою русскую философию во времена Перестройки.

-Но вот был интерес ко второму авангарду в России. Заодно не было ли увлечения и русской философией?

-Трудно сказать… Внутри малого интереса к советской философии по настоящему большой интерес есть к Мерабу Константиновичу Мамардашвили. Многие молодые люди в Германии и Франции пишут диссертации о нём. Но фигурой номер один остается Бахтин. Вот уж – основной предмет диссертаций западных славистов. Но он не столько философ, сколько семиотик, литературовед.

-Небольшой шаг в сторону даёт всплеск.

-Как говорят искусствоведы, нужно работать «на материале». И философия должна работать «на материале» искусства, литературы, лингвистики, филологии, но, кроме того,  философия  должна серьезно работать с основаниями естественных наук. Причем, не в духе пресловутых «философских оснований», т.е. с внешних позиций, а предельно компетентно. Но нужна и философия для всех. Можно ли и должно ли называть философией эссеистику? Я считаю, она должна работать, она нужна, она даёт какой-то новый ракурс. Нужно размыкание и попытка найти другую точку зрения.

-Было такое слово «плюрализм».

-Вот, чем плох этот термин в философии? Он политкорректный. Он предполагает, что у вас своя точка зрения,  а у меня своя, что и вы молодец, и я молодец. Но в философии не должно так быть, это неправильно. Точки зрения должны иметь возможность войти в жёсткое «мужское» соприкосновение, когда истина выясняется, или выясняется основательность, или, по крайней мере, выясняется сила этих позиций. Философия должна искать или создавать место, где  конкурирующие точки зрения могут вступить в соприкосновение, а не проходить бочком мимо друг друга, снимая шляпу. Я считаю, что важнейшим механизмом философии является агон, соревнование. Ещё Ницше заметил, что  Гомер был «великим отцом» греческой культуры, и каждый «свободный дух», каждый мыслитель после него хотел совершить отцеубийство - убить Гомера. Что, впрочем, безнадежно, поскольку Гомер раз и навсегда победил. Дело не в том, чтобы победить, а в том, чтобы вступить в соревнование, найти рыхлые места,  пересмотреть себя и, тем самым, позаботиться о себе.

-Во времена эпохи постмодернизма люди погрузились в прекраснодушие, в плюрализм, потеряли способность к диалогу. И сейчас мы видим жестокие последствия этой эпохи невероятной лёгкости бытия, когда все уходили от драки, подлаживались и  поддакивали друг другу с милой улыбкой, или же уходили  на разные поля, чтобы уйти от ответа, от конкуренции, от спора.

-Да, в культуре возникли такие замкнутые в себе профессиональные сообщества, которые вообще стремятся устранить, отодвинуть от себя конкуренцию, и это им часто удаётся, и они закрывают окна и двери. И тогда очень трудно воспроизвести или возобновить критерии профессионализма. Профессионализм и непрофессионализм становятся неразличимы и, по сути, не важны. Важнее другое – свой или чужой. Этос таких сообществ легко сформулировать: «я буду говорить о тебе, что ты хороший и талантливый, а ты - обо мне, что я хороший и таланливый». Мераб Мамардашвили прочитал как-то лекцию о механизмах поведения в советскую эпоху.  Он сравнил её с хороводом в два притопа, три прихлопа. Люди водят хоровод и друг другу подмигивают: ну, ты ведь меня понимаешь? О, я тебя понимаю. Хотя все постыдно ничего не понимают и не хотят понимать.

            -Я это называю бабьей песенной эмоциональностью, которой проникнуты тоталитарные режимы. Вещи своими именами не называются, и спайкой общества является пафосная музыка. Запел общенациональную песню - про «нас утро встречает прохладой», или про миллион алых роз, - и вроде вся страна в порядке.

-Когда люди водят хороводы взаимного поглаживания, боятся уколоть, задеть кого-то,  назвать вещи своими именами, то это приводит к страшным результатам – какой-то самодовлеющей серости. Нужно не устранять, а искать внешнюю конкуренцию. Философ, как влюбленный у Горация, должен постоянно находиться в состоянии войны. Если сообщество замыкается в себе и живёт по своим внутренним правилам, и никто не скажет критического слова со стороны, то и самые лучшие люди начинают глупеть. А ведь страшно лишиться исключений!

 

            -Вы учите ваших  студентов техникам ведения  диалога?

-У нас есть определённая организация ведения семинаров. Студентов прежних лет, я думаю, мы  учили вступать в  диспуты. Новые студенты - они какие то очень нежные, ранимые.  Для меня образец – средневековые университеты. Чтобы получить степень бакалавра учащийся должен был выиграть диспут со своими преподавателями. Существовал схоластический жанр диспутации, и самое интересное написано именно в этом жанре, когда выдвигались аргументы про, контра, сталкивались, анализировались, оценивались...

-Меня лично пугает сократический диалог, когда люди спорят, но в результате Сократ подводит всех к своей первоначально задуманной точке зрения. Сократ выступает как хитрая тоталитарная личность…

-Ну, об этом думали и писали  и Ницше, и Кьеркегор. Я когда-то написал статью, о безжалостности сократического диалога, сравнивая его с якобы преодоленной Сократом софистикой...

-У вас есть  своё издательство?

- Есть, мы издаем и издали несколько несомненно замечательных и оригинальных  вещей, например, «Время и другой» Левинаса, «Введение в метафизику» и «Основные проблемы феноменологии» Хайдеггера.  Последенее - большой европейский проект, первые серьёзные переводы на русский язык Хайдеггера, первую книгу сделала покойная Нина Олеговна Гучинская, вторую - я, сейчас в Москве вышли пиратские тиражи. Но продажа книг не главная статья наших доходов… 

-Вот мы вступаем в Европейское сообщество, как философы существуют сегодня в Европе, есть ли страна философов?

- А мы вступаем?... В Кембридже, где я провел довольно много времени, есть своя островная страна философов, аналитическая философия, но она мне не близка. Мои любимые философы, вроде Хайдеггера, там маргинальны, отчасти подозрительны. Но замечательно то, что в академической Англии живы традиции, там всё не так быстро меняется. У нас приходишь в булочную, а там уже магазин покрышек, в Англии это невозможно. Там столетиями магазины торгуют одним товаром и прилавки не меняют конфигурации. Академическая жизнь с 13 века там  мало изменилась. Хотя молодые люди не хотят носить гауны - плащи и шапочки... стремятся к эмансипации, но профессора, люди, сделавшие философскую карьеру, благополучны и обеспечены. За ними сохраняется оклад, а иногда и казенная квартира, до самой смерти. Правда, в этот мир потихоньку вторгается американское «публикуйся или пропадёшь»,  в год надо опубликовать столько-то статей... Кстати, этот академический мир отличается от нашего тем, что специалисты читают друг друга. Если в Англии появляется статья, то она порождает серию публикаций - в форме дискуссий, дальнейших разработок. А если это – бред, найдется кто-нибудь, кто сочтет своим долгом написать: это бред. Там не выжить так,  как мы вот тут выживаем. Люди, живя в профессии, не остаются равнодушными к тому, что внутри их профессии происходит. У нас же друг друга, во первых, не читают, а во-вторых, даже если прочтут, редко когда возразят, всюду молчаливое взаимное поглаживание. Что же касается страны философов, то это, безусловно, Франция. Во Франции философы так воспитали своё общество, что они могут говорить и в газетах, и на ТВ, и философия может стать предметом живого общественного интереса. Как-то само собой ясно, что она всем нужна.

 

 

Интервью записывала Ирина Дудина

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments